Забужко

Выход на русском языке взрывного, модернистского, антироссийского/антиимперского романа украинской писательницы Оксаны Забужко «Музей заброшенных секретов» — одно из самых интересных литературных событий года.

Нет ничего удивительного в том, что в России книга просто обязана встретить враждебность со стороны читателя, а то и вызвать горячее желание сжечь весь тираж где-нибудь на большой московской площади. Более-менее объективная рецензия появилась только в «Новой газете». Отрывок из статьи Василия Геросина в «НГ» «Националистический реализм» мы приводим ниже. Но прежде — несколько замечаний о том, на что не обратил внимания критик. В самом деле, «Музей заброшенных секретов» — это соцреализм наоборот. То есть, по выражению Геросина, «националистический реализм». Но едва ли стоит воспринимать написанное Оксаной Забужко за чистую монету некой «исторической правды», хотя, несомненно, многое в ней базируется на реальных фактах, в особенности касающихся Голодомора и, о чем признаться, я не знал раньше, послевоенном голоде на разоренном войной Востоке Украины, когда товарняки на Захiд везли с собой тысячи голодных с Востока, чтобы купить (добыть, обменять) хлеба и крупы на Западе, не разрушенном еще коллективизацией, продразверстками и прочими сталинскими приемами. По мнению автора, именно героическое сопротивление УПА, оказанное войскам НКВД на Западной Украине после войны, спасло сам народ от голода и смерти. Да, все воины УПА полегли в боях с дивизиями НКВД, да, все они сознавали безнадежность сопротивления и то, что многие из тех, кто им помогал, будут брошены в сталинские лагеря. Но они оказывали отчаянное сопротивление. И тем самым спасли своих баб и детей от голода и истребления. Ни одна продкоманда ни разу не вошла в западное село, потому что все знали — и НКВД, и советы — что они там встретят: не воловью покорность, как в Советской Украине 1933 года, а пулю и гранату. Украинские анекдоты уже позднесоветского времени о бандеровцах проникнуты откровенной симпатией к ним, несмотря на то, что советская пропаганда изображала их кровавыми монстрами.

Книга Забужко прежде всего интересна своим концептуализмом «Молодой гвардии» наоборот. Автор предельно идеализирует УПА, тем самым откровенно провоцируя читателя — вызывая его на поединок, на спор. А вот в этом споре уже может родиться что-то, пусть отдаленно, но все же напоминающее истину. Я думаю, что немногие в наших краях знают, что в советское время в украинских издательствах выходило немало романов о войне, которые, в частности, рассказывали и об ОУН Степана Бандеры и об УПА. Самое удивительное, что несмотря на казенное «осуждение» УПА (не Бандеры!), в этих романах «национальные воины» описывались хоть и заблуждающимися, но настоящими патриотами Украины и яростными врагами гитлеровцев, что, в общем, соответствует исторической правде. Эти романы были украинскими «Тихими Донами», так что тема, поднятая Забужко, как ни странно, имеет корни именно в украинской советской литературе.

И несколько слов о названии, задающем координаты украинского националистического модернизма. «Музей заброшенных секретов» отсылает к целым пластам и архетипам национального сознания. Почему «Музей»? Потому что все участники тех событий уже мертвы, и оставшиеся от них артефакты (пожелтевшие фотографии, ружье из схрона, довоенное издание Грушевского) тоже мертвы. Они — музейные экспонаты, будоражащие отчаянно рефлексирующую память автора. Почему «заброшенных»? А кому они нужны сейчас! Почему «секретов»? А это — секрет! Игра такая. Девочки играли в «секреты». Откуда взялась эта традиция — автор тоже расскажет. Оксана Забужко и не скрывает, что она тоже — девочка, играющая в «секреты», как и ее подруга, вторая главная героиня современной сюжетной линии романа, трагически погибшая, гениальная украинская художница Влада Матусевич. Именно ее картины и составили центральную экспозицию «Музея» трагедии украинского народа…

Теперь слово Василию Геросину:

«… Это другая оптика — антиимперская: этим роман в первую очередь и поучителен для российского читателя. Это взгляд тех, кто в любой геополитической драме оказывался заложником и жертвой; и чья борьба за независимость, с точки зрения «больших игроков», всегда будет выглядеть «неуместно». Речь в первую очередь о тех, кого у нас называют украинскими буржуазными националистами, в просторечии — бандеровцами (хотя ОУН Бандеры — лишь одно, радикальное, крыло организации украинских националистов).

Надо сказать, что для украинской литературы идеализация и даже обожествление Украинской повстанческой армии (УПА) стало уже общим местом; российскому читателю это напомнит советскую патриотику, только написанную справа налево. Этот жанр можно назвать националистическим реализмом, если бы не язык. Забужко пишет сложно и физиологично, примерно как если бы «Сильных духом» написала Эльфрида Елинек. Воины УПА, как когда-то советские солдаты, обладают не одной, а сразу всеми добродетелями: богатым внутренним миром, хорошим образованием, любовью к Богу и Родине, ненавистью к врагу. При этом если влюбятся в кого — краснеют и бледнеют и чуть ли не в обморок падают. Среди повстанцев царит культ высокой культуры. Как-то в схроне зашла речь о Сталине, и кто-то матюкнулся, но на него тут же «зашикали хлопцы»: мол, тише, женщина же в помещении! (Советские офицеры, напротив, «как рассказывали девчата», даже не подтираются — стр. 615.)

Есть и ряд моментов, зеркальных именно с идеологическими советскими клише. В отряде УПА рука об руку с западноукраинцами воюют «восточники», русские и евреи. (Для полного интернационала не хватает еще этнического немца и, допустим, грузина.) Пленный майор НКВД после полугода жизни в лагере повстанцев проникся их верой, но его все же решают расстрелять; и майор, и повстанцы ведут себя при этом с галантностью мушкетеров. Майор говорит: мол, хлопцы, никаких претензий, сам военный, всё понимаю. А расстрелявшие его повстанцы так переживают, что сами ищут смерти (506-я стр.). Очень трогательно, с любовью описана еврейка Ривка, засланная чекистами в отряд УПА, но также проникшаяся идеями (sic! — пишут в таких случаях) и служащая делу национально-освободительной борьбы. Герой романа, офицер УПА, любуется ее бездонными глазами и гордым профилем, и мы любуемся вместе с ним. В УПА действительно использовались в качестве медперсонала евреи. Но на этом зыбком фундаменте Забужко выстраивает новую, сверкающую пластиковыми окнами концепцию: что УПА была интернациональной по духу и задачам — и все народы сбегались туда бороться с тоталитаризмом. Естественно, про участие националистов в уничтожении еврейского и польского населения на территории Украины автор не вспоминает ни разу, но зато устами циника-депутата заметит: если бы в 1941 году Сталин и Гитлер договорились, то гетто появились бы и в СССР. То есть пусть никто тут не льстит себя надеждой, что по «еврейскому вопросу» он, в отличие от нас, в шоколаде. Вам просто повезло.

Еще одна скользкая тема — о «ритуальной жестокости» УПА во время и после войны. Любой советский школьник знал, что бандеровцы зверствовали «хуже немцев»: истории с разрезанными животами беременных учительниц и прочие ужасы описаны в советской литературе и публицистике. С азартом крупного игрока Забужко переводит все зверства на счета НКВД: отрезанные языки, вспоротые животы и выколотые глаза — это теперь исключительно их работа. А вот как «на самом деле» с «учительницами» поступали повстанцы, пишет Забужко: они проводили беседы. («Но после беседы приезжая медсестра кое-что начала понимать».) Именно так — исключительно словом, проповедью — воевали повстанцы с советскими учительницами и врачами. При этом сама природа помогает УПА: даже птицы, которые узнают о приближении чужаков первыми, предупреждают по¬встанцев своими криками.

Роман Забужко написан словно двумя авторами: один отвечает за историю, а другой — за современность… Допустим, украинские националисты, вступая в тактический союз с нацистами в 1941-м, рассчитывали, что нацизм и сталинизм взаимно истребят друг друга и Украина обретет независимость. Позднее, с 1943-го, УПА воевала и с немцами, и с Советами — на два фронта. Сегодня украинская историография предлагает следующую трактовку: УПА была уникальным явлением времен 1940-х годов, которое опередило мировую историю на целый шаг — пока один тоталитаризм боролся с другим, украинские националисты уже боролись против тоталитаризма как такового. Опровергая законы войны и являясь некоей «третьей силой» во Второй мировой войне. «Одни только мы решили идти до конца», — горделиво объявляет один из героев романа, также упрекая и Запад — в том, что он не рискнул воевать со Сталиным.

Советская власть за два года (с 1939-го по 1941-й) в Западной Украине так постаралась, что немцев встречали как освободителей. Начиная с 1944-го и до начала 1950-х здесь творилось то, что можно назвать взаимным зверством; советская власть брала на вооружение методы националистов — и, наоборот, апофеозом этого зверства были переодетые в оуновскую и, соответственно, в чекистскую форму отряды, целью которых было скомпрометировать друг друга — еще большим зверством — в глазах мирного населения. Но даже если отрешиться от пропагандистских штампов, настаивать на какой-то исключительной моральности одной стороны в противовес другой — абсурдно: и если политику это прощается, то литератору — нет.

Отдельная тема, роман в романе — борьба за чистоту украинского языка — против в первую очередь русифицированного суржика. Автор едко высмеивает тех, кто говорит по-украински, но думать продолжает по-русски. Русский язык выступает тут антиподом свободы: это язык рабства, язык поглощения, и никакие культурные достижения не могут извинить его имперских комплексов. Помещенные в украинский контекст, русские слова звучат всегда несколько издевательски: даже не русские, а русскОе тут виной — матрица, сама природа русского, которая, пожалуй, неисправима. Однако предателям-украинцам Забужко также не спускает: тема «бывший агент КГБ» для интеллектуальной и патриотически настроенной элиты по-прежнему актуальна.

Действие романа происходит накануне «оранжевой» революции, в 2004 году, когда Украина готовилась к операции «Преемник». Вот как автор описывает настроения в журналистской среде:
«В какой-то момент все профессиональные темы сдохли, люди просто перестали всерьез говорить о том, что делают. Потому что никто уже ничего, кроме бабок, всерьез не делал. В какой-то момент — какой, когда именно он настал? — внезапно всем стало по фигу; так, словно запущенный вирус латентной болезни, которая подтачивала их изнутри, сделал наконец свое дело, и оставалось констатировать только rigor mortis. Да нет, даже и не rigor — вязкую, трясинную массу, которая засасывает везде, куда бы ни сунулся, и казалось, что на очередном банкете-фуршете вокруг столов толпятся с тарелками и бокалами, всегда чавкая, звеня посудой, не живые, и, в целом, черт им в печенку, успешные в этой жизни люди, — а трупы, размякшие уже до текучей, кашеподобной консистенции, протянешь руку — и застрянешь по локоть в липком».

Кажется, написано о России — в том числе о сегодняшней. В романе вообще много таких параллелей — и, как кажется, их все-таки больше, чем отличий…»

Цена: 9.99 ls